Российский поэт Лев Рубинштейн: Украину хочется описать словами "надежда" и "тревога"

Популярнейший эссеист о впечатлениях от Майдана, российских литпремиях и вине интеллигенции
23 апреля 201414:00

Рубинштейн в последнее время более всего известен как активный оппозиционер путинскому режиму, участник "белоленточного движения", человек, который искренне и регулярно поддерживал во время революции украинцев, даже просил у нас прощения за действия кремлевских властей.

Но не менее известен он и как поэт-концептуалист и минималист, соратник и друг покойного Дмитрия Пригова, изобретатель жанра "картотеки":  кто был на выступлениях Льва Семеновича, знает, что многие свои вещи он читает именно с библиотечных карточек. Невероятно популярный и растащенный на цитаты эссеист, колумнист недавно подвергшихся блокировке, по решению Генпрокуратуры, Граней.ру.

Именно Рубинштейн стал единственным лауреатом очень авторитетной премии "НОС" (Новая словесность), кому первую премию вручили не за художественную литературу, а за эссеистику.

С ним INSIDER и поговорил на "Книжном Арсенале" в Киеве.

- Лев Семенович, Вы сегодня уже побывали на Майдане. Как впечатления – оправдались ли ожидания и были ли они?

- Ну, какие ожидания могут быть… Мне, конечно, важно было лично посмотреть на то, что я видел только в интернете. Я все эти дни, особенно самые драматические, за всем этим следил, просто не отрывался от компьютера, настолько, что в какой-то момент мне стало казаться, что я по-украински понимаю. 

Впечатления, конечно, сильные, такая нормальная визуальная атака. Если абстрагироваться – что трудно – от реального исторического наполнения этого места, то оно воспринимается, как очень мощная инсталляция вообще-то. Если не знать, что там происходило и чем эта инсталляция оплачена. Но этого нельзя не знать. Мне будет жалко, если это в конце концов разберут, потому что это очень сильная вещь.

- Популярным стало проводить разнообразные исторические параллели, по этому поводу даже появились нарицательные образы, а самый главный, пожалуй, это "Адольф Путлер", или Путин как Брежнев, который вторгается в Афганистан, или Путин как Ельцин с Чеченской войной.  Как Вам такие исторические параллели и есть ли в них смысл?

- Дело не в том, есть ли в них смысл. Дело в том, что это неизбежно. Когда ты оцениваешь те или иные современные события, ты не можешь не рифмовать их с историей. Потому что мы, так или иначе, живем в истории, и история – это очень длинное высказывание, такой нарратив. Потому нам так важно попытаться понять, что происходит сейчас, возвращаясь на сколько-то страниц назад.

 

- А прогностическая функция у этих параллелей есть?

- Не знаю.  Ничего ведь никогда не повторяется буквально, все похоже, но все эти исторические аналогии хромают, потому что мы все время живем в разном технологическом мире, в разном информационном мире. Эти параллели мне не симпатичны - я просто понимаю, почему они возникают: все время есть потребность в сравнении. Мы ведь ищем не только исторические параллели – мы все время ищем цитат из литературы, поэзии для того, чтобы понять что-то современное.

В классику заглядываем – то в Гоголя, то в Щедрина, то в Зощенко, то в Кафку, то в Оруэлла – в последнего очень часто. Это является фоном нашей жизни, мы на это обречены, мы, гуманитарии. Но огромное количество людей, которые, в принципе, и вне истории, и вне культуры находятся, для них любое событие уникальное, ни с чем не сопоставимое. И это очень плохо, потому что людей отучают от причинно-следственных связей. Мне кажется, это одни из самых драматических в нашей российской истории страниц - когда большое количество людей не связывают явления между собой. Не понимают и не хотят понимать, что следствием чего является. А история – это сплошная причинно-следственная связь.

- Бытует сейчас специфическое очень мнение, что Россия, которая занимается только собой, – это скорее хорошо, "закрытая страна" - это скорее плюс. Что вот и в 19 веке, когда возникла классическая русская литература и, как следствие, "квинтэссенция русскости", – Россия далеко не была самым открытым государством: царская охранка, тайная полиция, цензура, все дела. А тем не менее – чуть ли не лучший век в российской истории.

- Не хочу обижать коллег, которые подобные взгляды озвучивают, но этот взгляд, конечно, дикарский. Потому что русская культура, начиная по крайней мере с Екатерины, была именно европейской. Вся русская культура, вся русская мысль - она всегда была взглядом на свою страну со стороны.

Россия всегда себя оценивала так, как бы ее оценивали европейцы. Это действительно всегда так было. Потому никогда ни в какой самоизоляции ничего хорошего быть не может, особенно в наше время, когда – нравится нам это или нет – но мир-то глобален, и в таких условиях самоизоляция ни к чему, кроме маразма, привести не может. Никакого благотворного взгляда внутрь.

 

- У Вас есть известная фраза: "Чрезмерно серьезное вообще всегда смешно". Сейчас в России чрезмерно высок уровень серьезности, а Вам смешно?

- Понимаете, мне не очень смешно, потому что я среди этой серьезности нахожусь сам, физически. Но я считаю, что смеяться все равно надо, если такая возможность есть, потому что смех – это защитная реакция собственной психики, организма. Если они говорят нелепые, дикие вещи – это одновременно ужасно, но это и смешно. Как смешно все, что разрушает наше представление о норме.

- Давайте немного о литературе. Премиальный сезон в России заканчивается премией "НОС". В 2012 году ее получили Вы – достаточно неожиданно, но абсолютно справедливо. Как, по-Вашему,  премиальный механизм в России исполняет свои функции, он работает нормально? Премии в России много значат?

- Не-а. Я вообще очень цинично к ним отношусь: я рад был получить эту премию, потому что она была выражена в некотором количестве денежных знаков, больше ничего. Она абсолютно ничего не прибавляет. В России как-то не сложилась традиция массового читательского доверия к премиальным делам.

- Но "Большая книга" поднимает ведь тиражи. И значительно.

- Не знаю. Думаю, быковский "Пастернак" и без этого бы отлично продавался. Во Франции есть Гонкуровская премия, которая, в общем, не денежная, там символическая сумма. Но просто эта премия означает, что книги победившего автора на следующий день появляются огромным тиражом и их все начинают покупать.

Так же Букер в англоязычных странах: если писатель становится лауреатом, это о чем-то говорит. В России это ни фига ни о чем не говорит. В России это ведь совсем не премии мирового значения. Массовая читательская аудитория в России на премии мало обращает внимание, мне так кажется.

- А что Вас лично в прошлом году порадовало – из литературы? Вы бы тоже, как и жюри главных премий  ("Большой книги", Букера, Нацбеста), отдали пальму первенства Водолазкину, Волосу и Фиглю-Миглю?

- А эти романы я еще не читал, между нами говоря (смеется, – ред.). Мои главные художественные потрясения недавнего времени – это не книжные впечатления. Это "Трудно быть Богом" Германа. Вполне эпохальный фильм.

- Скажите, Вы недавно написали либретто для оперы Филанского "Три, четыре", которую поставил Волкострелов в башне "Федерации". Или я ошибаюсь?

- Я не писал либретто, он использовал мои готовые тексты. И то, что вышло, мне очень нравится. Сначала это была опера в концертном виде, а потом Волкострелов и Ксения Перетрухина ею занялись. Мне, конечно, трудно судить, потому что я пристрастен, мой ведь текст, но я очень люблю современную музыку, со всеми дружу. И мне всегда нравится, когда мои тексты как-то используют еще, это приятно.

- И про политику, и про литературу. Существует ли могучий водораздел в современной русской литературе, его можно отследить по каким-то внешним признакам? Последние события, реакция на них со стороны писателей указывают каким-то образом на раскол в литературе, скажем, на условных "либералов" и не менее условных "почвенников-патриотов"?

- Литературу по этому принципу тяжело расколоть, хотя на современников это влияет, конечно. Мне трудно воспринимать текст, автор которого мне лично не симпатичен. Но я знаю, что проходит время, и читателю становится все равно, каких взглядов был автор.

Вот если бы, например, один из моих любимых русских писателей, Розанов, жил бы сегодня, я бы к нему плохо относился.  Я его считаю очень большим писателем, но если бы он сейчас писал… Конечно, я бы с ним в буквальном смысле не расплевался, но проблемы могли бы быть. А вообще я не разделяю таких классификаций, нет патриотической литературы, есть литература талантливая и вся остальная. Хотя, когда люди современники, им трудно.

- У Вас много возникло конфликтов личного характера в связи с последними политическими событиями?

- Нет.  Мой круг - это мой круг, там я ни с кем не конфликтую. А люди второго ряда – они мне менее интересны, Бог с ними.

- В декабрьском интервью с Вами Анна Немзер дала Вам отличную, по-моему, характеристику: "человек, который не унывает". Вы, правда, ответили, что это язык не унывает, а вы, бывает, что и грешите унынием. Что сейчас можете сказать, спустя три месяца – уныния больше стало?

- Нет, сейчас это не уныние. Ощущаю некоторую депрессию, некоторую усталость, да. Тревогу. Тревожность я чувствую. Уныние мне действительно как-то не свойственно, потому что мне кажется, что пока я существую физически, пока руки-ноги как-то ходят, а голова варит, чего ж унывать-то? И пока в тебя никто не стреляет в упор, можно жить. Но - тревожно, очень кисло, неприятно. Это так.

- Как бы Вы сейчас могли описать Россию, какую наиболее емкую и точную формулу могли бы предложить?

- Не знаю... Я думал много об этом, но не придумал. Еще не придумал. Вот Украину хочется описать словами "надежда", все та же "тревога", противоположные вещи такие. Но и то, и другое тут есть. Хочется еще что-то добавить, но пока трудно.

 

- Есть ли вина интеллигенции в сегодняшних событиях? С крахом либерального проекта интеллигенция не опустила руки? Сегодняшний шабаш "патриотических" сил – могла она этого не допустить?

- Это, как ни странно, очень сложный вопрос. Потому что  есть традиция российской интеллектуальной жизни и она от народа всегда была далека. И никогда особенно и не приближалась. "Говорение с народом" – не вполне понятно, что это значит, на каком языке это делать. Просто одно время народ как-то жил сам по себе, выживал, когда были трудные годы. Ему было не до политики, не до интеллигенции, не до чего. Люди ездили в Турцию, покупали кожаные куртки, перепродавали их - так и выживали. Потом народ чуть-чуть отъелся, и ему захотелось величия, например, "прирастания землями".

- Но лично Вами вина ощущается все-таки? Вы говорили как-то: за Советский Союз, за те дикие вещи я не отвечаю, а за это время отвечать уже должен.

- Да, отвечаю, потому что это произошло при мне, при моем, так сказать, попустительстве. Может быть, это ложное ощущение, но оно есть. И я не знаю, что с ним делать. Но это – попустительство интеллигенции - совсем не главная причина того, что сейчас мы видим, не в этом все беды народа. Конечно, нет.

Да и потом... Мне понятие "народ" здесь не кажется правильным, ведь кто это – народ? Я не считаю, что это отдельные люди. Мы говорим о статистическом большинстве, на которое действительно никто никогда не обращал внимание. Так сложилась вся традиция русской культуры, которая всегда была направлена на самое себя, на образованный класс. То, о чем Вы говорите, для меня как раз не большой сюрприз, так издавна повелось. А то, что в самом культурном сообществе раскол произошел, вот это для меня сюрприз неприятный. Я не ожидал такого количества писем, с такими списками подписантов. Там есть очень неприятно удивившие меня имена.

- Вы не думаете, что был сигнал сверху о том, что лучше бы это сделать, лучше подписать? Что это не прямо уж такая принципиальная позиция касательно некоторых?

- Нет. Не думаю. Хотя всякое может быть.

- Что с прогнозами – есть они у Вас на ближайшее будущее?

- Я не люблю давать прогнозы. Я всегда отвечаю, что может быть все, что угодно. Но вряд ли это стоит считать пессимистической позицией. 

Разделы :
Если вы заметили ошибку на этой странице, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl + Enter

КОМЕНТАРІ

17.11.2018, 07:22
Добавить

ГЛАВНАЯ ПОЛОСА

    • 28 сентября 2019

    "Кто следующая Гандзюк?": Активисты пришли к Офису президента

     
    • 26 сентября 2019

    "Пожалели его, живой остался, а он теперь в суде свидетельствует", - в суде о расстреле группы спецназначения обнародовали "прослушку" фигуранта

     
    • 21 сентября 2019

    Члены "Демократической сокиры" обратились в миграционную службу относительно тройного гражданства Коломойского

     
    • 18 сентября 2019

    В Киеве поблагодарили бывшего директора Украинского института национальной памяти Вятровича

     
Система Orphus